(1)Стадо телят и бычков тянулось на старую, заваленную деревьями про́секу. (2)Бычки и телята, да и мы тоже, тащились медленно и устало, с трудом перебирались через сучковатый валежник.

(3)В одном месте на просеку выдался небольшой бугорочек, сплошь затянутый бледнолистым доцветающим черничником. (4)Зелёные пупырышки будущих черничных ягод выпустили чуть заметные серые былиночки-лепестки, и они как-то незаметно осыпались. (5)Потом ягодка начнёт увеличиваться, багроветь, затем синеть и, наконец, сделается чёрной с седоватым налётом.

(6)У черничного бугорка поднялся шум. (7)Я поспешил к бугорку и увидел, как по нему с распущенными крыльями бегает кругами глухарка (охотники называют её капалухой).

– (8)Гнездо! (9)Гнездо! – кричали ребята.

(10)Я стал озираться по сторонам, ощупывать глазами черничный бугор, но никакого гнезда не видел.

– (11)Да вот же, вот! – показали ребятишки на зелёную корягу, возле которой я стоял.

(12)Я глянул, и сердце моё забилось от испуга: чуть было не наступил на гнездо. (13)Нет, оно не на бугорке было свито, а посреди просеки, под упруго выдавшимся из земли корнем. (14)Обросшая мхом со всех сторон и сверху тоже, затянутая седыми космами, эта неприметная хатка была приоткрыта в сторону черничного бугорка. (15)В хатке утеплённое мхом гнездо. (16)В гнезде четыре рябоватых светло-коричневых яйца. (17)Яйца чуть поменьше куриных. (18)Я потрогал одно яйцо пальцем – оно было тёплое, почти горячее.

– (19)Возьмём! – выдохнул мальчишка, стоявший рядом со мною.

– (20)Зачем?

– (21)Да так!

– (22)А что будет с капалухой? (23)Вы поглядите на неё!

(24)Капалуха металась в стороне. (25)Крылья у неё всё ещё разброшены, и она мела ими землю. (26)На гнезде она сидела с распущенными крыльями, прикрывала своих будущих детей, сохраняя для них ценное тепло. (27)Потому и закостенели от неподвижности крылья птицы. (28)Она пыталась и не могла взлететь. (29)Наконец взлетела на ветку ели, села над нашими головами. (30)И тут мы увидели, что живот у неё голый вплоть до шейки и на голой, пупыристой груди часто-часто трепещет кожа. (31)Это от испуга, гнева и бесстрашия билось птичье сердце.

– (32)А пух-то она выщипала сама и яйца греет голым животом, чтобы каждую каплю своего тепла отдать зарождающимся птицам, – сказал подошедший учитель.

– (33)Это как наша мама. (34)Она всё нам отдаёт. (35)Всё, каждую капельку... – грустно, по-взрослому сказал кто-то из ребят и, должно быть, застеснявшись этих нежных слов, произнесённых впервые в жизни, крикнул: «А ну, пошли стадо догонять!»

(36)И все весело побежали от капалухиного гнезда. (37)Капалуха сидела на сучке, вытянув вслед нам шею. (38)Но глаза её уже не следили за нами. (39)Они целились на гнездо, и, как только мы немного отошли, она плавно слетела с дерева, заползла в гнездо, распустила крылья и замерла.

(40)Глаза её начали затягиваться дрёмной плёнкой, но вся она была настороже, вся напружинена. (41)Сердце капалухи билось сильными толчками, наполняя теплом и жизнью четыре крупных яйца, из которых через неделю-две, а может, и через несколько дней появятся головастые глухарята.

(42)И когда они вырастут, когда звонким апрельским утром уронят свою первую песню в большую и добрую тайгу, может быть, в песне этой будут слова, непонятные нам птичьи слова о матери, которая отдаёт детям всё, иной раз даже жизнь свою.

(По В.П. Астафьеву*)

* Виктор Петрович Астафьев (1924–2001) – выдающийся русский советский прозаик.

(1)В третью военную осень после уроков Анна Николаевна не отпустила нас по домам, а раздала узкие полоски бумаги, на которых под жирной фиолетовой печатью – всё честь по чести! – было написано, что такой-то или такая-то действительно учится во втором классе девятой начальной школы.

– (2)Вот! (3)С этой! (4)Справкой! – разделяя слова, делая между ними паузы и, таким образом, не просто объясняя, а внушая, вдалбливая нам правило, которое требовалось запомнить, Анна Николаевна разъясняла и остальное. – (5)И письменным! (6)Поручительством! (7)Мамы! (8)Вы! (9)Пойдёте! (10)В детскую! (11)Библиотеку! (12)И запишетесь!

(13)Детское ликование не остановить. (14)Да и не нужно его останавливать, потому что это ведь стихия. (15)Поэтому наша мудрая Анна Николаевна только улыбнулась, когда мы заорали на радостях, заколготились в своих партах, как в коробах, отошла в сторону, прислонилась к тёплой печке, прикрыла глаза и сложила руки калачиком.

(16)Теперь самое время объяснить, отчего уж мы так возрадовались. (17)Дело в том, что все мы давно уже научились читать – соответственно возрасту, конечно же, запросто разделывались с тонкими, ещё довоенными, клееными-переклееными книжечками, которые давала в классе Анна Николаевна, но вот в библиотеку нас не пускали, в библиотеку записывали почему-то лишь со второго класса. (18)А кому в детстве не хочется быть постарше? (19)Человек, который посещает библиотеку, – самостоятельный человек, и библиотека – заметный признак этой самостоятельности.

(20)Постепенно мы угомонились, и Анна Николаевна снова стала объяснять.

– (21)В письменном! (22)Поручительстве! (23)Мама должна написать! (24)Что в случае! (25)Потери! (26)Книг! (27)Она! (28)Возместит! (29)Утрату! (30)В десятикратном! (31)Размере!

– (32)Теперь вы понимаете свою ответственность? – спросила она уже обыкновенным, спокойным голосом.

(33)Можно было и не спрашивать. (34)Без всякого сомнения, штраф за потерянную книжку в десятикратном размере выглядел чудовищным наказанием. (35)Выходило, что книжки читать будем мы и терять, если доведётся, тоже будем их мы, а вот мамам ни много ни мало придётся страдать из-за этого, будто им и так не достаётся.

(36)Да, мы росли в строгости военной поры. (37)Но мы жили, как живут люди всегда, только с детства знали: там-то и там-то есть строгая черта, и Анна Николаевна просто предупреждала об этой черте. (38)Внушала нам, второклассникам, важную истину, согласно которой и мал и стар зависимы друг от дружки, и коли ты забудешь об этом, забудешь о том, что книжку надо беречь, и потеряешь по рассеянности или ещё по какой другой, пусть даже уважительной, причине, то маме твоей придётся отвечать за тебя, плакать, собирать по рублю деньги в десятикратном размере.

(39)Повздыхав, зарубив себе на носу жестокий размер ответственности и ещё одно правило, по которому мама должна прийти сама вместе с тобой, захватив при этом паспорт, мы вылетели на волю, снова ликуя и толкаясь.

(По А.А. Лиханову*)

* Альберт Анатольевич Лиханов (1935–2021) – писатель, журналист, председатель Российского детского фонда. Особое внимание в своих произведениях писатель уделяет роли семьи и школы в воспитании ребёнка,
в формировании его характера.

– (1)Пойдём на Чатыр-Даг, – сказал первый мальчик.

– (2)Скучно, – сказала девочка. – (3)Мы там недавно были.

– (4)Давайте искать сердолики, – сказал второй мальчик.

– (5)Жарко, – ответила девочка. – (6)Солнце слепит глаза, и ничего не видно.

(7)Они сидели поджав ноги. (8)Мальчики спиной ко мне – я видел их тоненькие шеи, а девочка – лицом. (9)У неё было обветренное, загорелое лицо, исцарапанные ноги и мокрые волосы. (10)Ребята только что вылезли из моря.

– (11)Что, не можете договориться, как провести время? – спросил я.

(12)Они посмотрели на меня, и девочка сказала:

– Надоело. (13)Каждый день придумывают одно и то же. (14)Скучно…

– (15)А она ничего не придумывает, а только скучает, – сказал первый мальчик.

– (16)Да, тяжёлое ваше дело.

(17)Они вздохнули. (18)Палило равнодушное солнце, искрилось море, и было тихо-тихо.

– (19)А знаете что, – сказал я, – вы по очереди на один день или на неделю выбирайте себе вожака, и в этот день, что он придумает, то вы и будете делать. (20)Только обязательно.

– (21)Интересно. (22)А кто будет первым вожаком? – спросила девочка.

– (23)Ну кто? (24)Кто-нибудь из вас троих.

– (25)Нас не трое, – сказал второй мальчик. – (26)Нас четверо. (27)Сейчас ещё Димка придёт.

– (28)Димка у нас странный, – сказала девочка.

– (29)Чем же он у вас странный?

(30)Она засмеялась.

– (31)Он иногда заплывает вон на ту скалу в море и поёт песни из кинофильмов или читает стихи.

– (32)А однажды он устроил там обсерваторию, – сказал первый мальчик. (33)Всю ночь глядел в какую-то трубу: хотел увидеть космический корабль.

– (34)А я слышал, – сказал второй мальчик, – как он разговаривал с морем. (35)Иду я. (36)Тихо. (37)И вдруг слышу: «Молчишь, не отвечаешь? (38)Всё равно я разгадаю твои тайны и овладею твоей силой! (39)Иногда ты мне кажешься очень хитрым. (40)А иногда – добрым, когда я лежу на твоём берегу и ты шепчешь мне, какие можно построить морские электростанции, используя твои подводные течения». (41)Смотрю – никого. (42)Один Димка на берегу и орёт все эти слова. (43)Я ему говорю: «Димка, с кем ты разговариваешь?» (44)А он посмотрел на меня и отвечает: «С морем».

– (45)С морем? – удивился я.

– (46)Ну да. (47)Оно ведь живое.

(48)И в это время появился сам Димка. (49)Он летел стрелой. (50)Лицо у него маленькое, волосы кудрявые и спутанные ветром.

(51)Ребята повернулись в его сторону.

– (52)Я видел, я, кажется, видел гремучую змею! – сказал Димка. – (53)Она ползла, тихо пошёптывая, и я слышал её шипение. (54)Я хотел её тут же убить, чтобы добыть яд для лекарств. (55)Но потом я подумал, что вам тоже будет интересно посмотреть на живую змею. (56)И я примчался за вами.

(57)Мальчишки тут же вскочили.

– (58)А она нас не укусит? – спросила девочка.

– (59)Трусиха! – сказал первый мальчик.

– (60)Девчонка! – поддержал его второй. – (61)Пошли, Димка, без неё.

– (62)Что ты, – сказал Димка девочке и тихо добавил: – Эта змея – обыкновенный уж. (63)Про гремучую я придумал для интереса. (64)И убивать мы её не будем. (65)Ужи – безвредные змеи.

(66)Девочка засмеялась и побежала с Димкой догонять нетерпеливых мальчишек.

(67)Так я и не успел сказать ребятам, что самым лучшим вожаком для них будет Димка. (68)Он научит их всех мечтать…

(По В.К. Железникову*)

* Владимир Карпович Железников (1925–2015) – детский писатель, киносценарист, лауреат литературных премий.

(1)В командировки мама и отец ездили очень часто: они вместе проектировали заводы, которые строились где-то очень далеко от нашего города. (2)Я оставался с бабушкой – маминой мамой.

(3)В неблагополучных семьях родители, уехав из дому, вообще не присылают писем, в благополучных пишут примерно раз или два в неделю – мы с бабушкой получали письма каждый день. (4)Мои родители соблюдали строгую очерёдность: одно письмо – от отца, другое – от мамы. (5)Порядок ни разу не нарушился. (6)В конце письма неизменно стояла дата, а чуть пониже было написано: «8 часов утра». (7)Значит, отец и мама писáли после своей утренней пробежки и перед работой.

– (8)Фантастика! – сказала однажды бабушка. – (9)Хоть бы раз перепутали очередь!..

(10)Я не мог понять: восторгается она моими родителями или в чём-то их упрекает? (11)Это было отличительной бабушкиной чертой: по её тону часто нельзя было определить, шутит она или говорит всерьёз, хвалит или высмеивает. (12)Я-то восхищался ими, поскольку мы часто восхищаемся поступками, на которые сами не способны.

(13)Конечно, бабушка была счастлива за свою дочь, гордилась её мужем, то есть моим отцом, но она, как и я, редко следовала тем правилам, к которым нас с ней стремились приучить.

(14)Например, мама и отец старались закалить нас. (15)Но мы с бабушкой не желали обливаться ледяной водой и вставать по воскресеньям ещё раньше, чем в будни, чтобы идти на лыжах или в поход. (16)Мы сознавали, что нечётко делаем гимнастику.

(17)Вообще, мои родители то и дело обвиняли нас обоих в нечёткости: мы нечётко сообщали, кто и когда звонил маме или отцу по телефону, нечётко соблюдали режим дня.

(18)Проводив маму с отцом в очередную командировку, мы с бабушкой тут же, как заговорщики, собирались на экстренный совет. (19)Невысокая, сухонькая, с коротко подстриженными волосами, бабушка напоминала озорного мальчишку. (20)А этот мальчишка, как говорили, сильно смахивал на меня. (21)И не только внешне.

– (22)Ну-с, сколько денег откладываем на кино? – спрашивала бабушка.

– (23)Побольше! – говорил я.

(24)И бабушка, любившая ходить в кино, как и я, откладывала побольше, а деньги потом экономились на обедах.

(25)По мнению родителей, мы с бабушкой поступали неразумно и были неправильными людьми, и это нас объединяло.

(По А.Г. Алексину*)

* Анатолий Георгиевич Алексин (1924–2017) – писатель, драматург. Его произведения, такие как «Мой брат играет на кларнете», «Действующие лица и исполнители», «Третий в пятом ряду» и др., повествуют главным образом о мире юности.

(1)В детстве я очень, очень старалась полюбить театр, как мне велели: ведь это Большое Искусство, Храм. (2)И я, как положено, должна испытывать священный трепет, но помнить при этом, что в театре есть театральные условности. (3)Я помнила, но, когда пожилой дядька в камзоле с пышными рукавами, с большим бархатным животом, колыхавшимся над тоненькими ножками, грозно, как классный руководитель, вопросил: «Скажи, Лаура, который год тебе?» – и грузная тётенька гавкнула в ответ: «Осьмнадцать лет!», – ужасное смущение и стыд смяли меня, и все мои старания полюбить театр были окончательно перечёркнуты.

(4)А между тем в театре было тепло, в зале приятно и сложно пахло, в фойе гуляли нарядные люди, окна были укутаны шторами из парашютного шёлка, будто кучевыми облаками. (5)Да, храм. (6)Наверное. (7)Но это не мой храм, и боги в нём не мои.

(8)А вот совсем другое дело – кинотеатр «Арс», плохонький сарайчик на площади, как некое инородное тело среди больших строений. (9)Там неудобные деревянные сиденья, там сидят в пальто, там мусор лежит на полу. (10)Там не встретишь «завзятых театралов», принаряженных дам, заранее оскорблённых тем, что они, люди приличные, вынуждены три часа провести в обществе ничего не смыслящих профанов. (11)Там толпа вваливается и рассаживается, гремя сиденьями и распространяя кислый запах сырых пальто. (12)Сейчас начнут. (13)Это – счастье. (14)Это – кино.

(15)Медленно гасят свет. (16)Стрекотание проектора, удар луча – и всё, понеслось. (17)Перейдена черта, прошёл этот неуловимый миг, когда плоский и туповатый экран растворился, исчез, стал пространством, миром, полётом. (18)Сон, мираж, мечта. (19)Преображение.

(20)Да, я, безусловно, простой и примитивный кинозритель, как большинство людей. (21)От кино я именно и жду полного преображения, окончательного обмана – «чтоб не думать зачем, чтоб не помнить когда». (22)Театр на это не способен, да и не претендует.

(23)Театр для тех, кто любит живых актёров и милостиво прощает им их несовершенства в обмен на искусство. (24)Кино для тех, кто любит сны и чудеса. (25)Театр не скрывает, что всё, что вы видите, – притворство. (26)Кино притворяется, что всё, что вы видите, – правда. (27)Театр – для взрослых; кино – для детей.

(По Т.Н. Толстой*)

* Татьяна Никитична Толста́я (род. в 1951 г.) – современная писательница, телеведущая, филолог.

(1)Тридцать два года учительствовала в селе Ксения Андреевна. (2)Много людей прошло за тридцать два года через её класс. (3)Строгим, но справедливым человеком прослыла она.

(4)Никто никогда не видел, чтобы учительница заторопилась, поспешила. (5)Не заспешила Ксения Андреевна и в этот раз. (6)Как только послышалась трескотня мотоциклетных моторов, учительница строго сказала ребятам, чтобы все шли к траншее, вырытой в школьном дворе. (7)Фронт проходил совсем недалеко от села. (8)Где-то рядом громыхали бои. (9)Части Красной армии укрепились за рекой, а колхозники собрали партизанский отряд и ушли в лес. (10)Школьники носили им туда еду, рассказывали, где
и когда были замечены немцы.

(11)Ребята ещё не успели спрятаться, как на школьный двор забежали три запылённых немца. (12)Они бросились к школьникам и нацелили на них свои автоматы.

(13)Ксения Андреевна шагнула вперёд и прикрыла собой ребят.

– (14)Что вы хотите? – спросила учительница и строго посмотрела
в глаза немцу. (15)Её спокойный взгляд смутил фашиста.

– (16)Кто такое ви? (17)Отвечать сию минуту! (18)Я говорить по-русски.

– (19)Я понимаю и по-немецки, – тихо отвечала учительница, – но говорить мне с вами не о чем. (20)Это мои ученики. (21)Вы можете опустить ваш автомат.

(22)Ребят вместе с Ксенией Андреевной втолкнули в класс.

– (23)Сидеть на место! – крикнул начальник.

(24)Но бледные ребята стояли и смотрели на учительницу.

– (25)Садитесь, ребята, – негромким голосом сказала Ксения Андреевна, как будто начинался очередной урок.

– (26)Теперь каждый меня будет слушать! – рявкнул начальник.

(27)И, коверкая слова, фашист стал говорить ребятам о том, что в лесу скрываются партизаны, и он это прекрасно знает, и ребята тоже это прекрасно знают. (28)И теперь ребята должны сказать начальнику, где они спрятались. (29)Если ребята скажут, всё будет хорошо. (30)Если ребята не скажут, всё будет очень плохо.

– (31)Теперь я буду слушать каждый! – закончил свою речь немец.

(32)Ребята сидели не шелохнувшись.

– (33)Может быть, вы всё-таки подумаете и сами скажете мне всё, что надо? – тихо спросил начальник по-немецки у учительницы, вплотную подойдя к ней. – (34)Дети не поймут, говорите по-немецки.

– (35)Я никогда не была там и не знаю, где это.

(36)Фашист, схватив Ксению Андреевну за плечи, грубо потряс её:

– Кто такое! – закричал немец. – (37)Если никто мне не сказать, что я просил, я буду стрелять сперва вашу упрямую учительницу. (38)А потом – всякий, кто не скажет. (39)Я начинал считать! (40)Раз!…

(41)Он схватил Ксению Андреевну за руку и рванул её к стене класса. (42)Класс загудел. (43)Вдруг на задней парте поднялся Костя Рожков
и поднял руку:

– Она правда не знает!

– (44)А кто знай?

– (45)Я знаю… – громко и отчётливо сказал Костя.

– (46)Рожков, зачем ты говоришь неправду? – проговорила Ксения Андреевна.

– (47)Я правду говорю, – сказал Костя и посмотрел в глаза учительнице.

– (48)Костя… – начала Ксения Андреевна. (49)Но Рожков перебил её:

– Ксения Андреевна, я сам знаю…

(50)Учительница стояла, отвернувшись от него, уронив белую голову на грудь. (51)Костя вышел к доске, поднял руку с мелком.

– (52)Вот, глядите сюда, – зашептал он, – я покажу.

(53)Немец подошёл к нему и наклонился, чтобы лучше рассмотреть, что показывает мальчик. (54)И вдруг Костя обеими руками изо всех сил ударил чёрную гладь доски. (55)Доска резко повернулась в своей раме, взвизгнула
и с размаху ударила фашиста по лицу. (56)Он отлетел в сторону, а Костя, прыгнув через раму, мигом скрылся за доской, как за щитом. (57)Фашист, схватившись за разбитое лицо, без толку палил в доску.

(58)Напрасно… (59)За классной доской было окно, выходившее
к обрыву над рекой. (60)Костя, не задумываясь, прыгнул в открытое окно, бросился с обрыва в реку и поплыл к другому берегу.

(61)В это время, заслышав пальбу на селе, из леса выскочили партизаны.

(62)Прошло не более пятнадцати минут, и в класс, куда снова ввалились взволнованные ребята, партизаны привели троих обезоруженных немцев.

(63)В класс вошла учительница. (64)Она ходила на берег узнать, благополучно ли доплыл Костя Рожков. (65)Немцы, сидевшие за передней партой, с удивлением посмотрели на вскочившего командира.

– (66)Встать! – закричал на них командир. – (67)У нас в классе полагается вставать, когда учительница входит. (68)Не тому вас, видно, учили!

(69)И два фашиста послушно поднялись.

(70)Ксения Андреевна заняла своё место за столом, у которого она выучила за тридцать два года много хороших людей. (71)А сейчас перед столом Ксении Андреевны, рядом с классной доской, пробитой пулями, мялся длиннорукий рыжеусый верзила, нервно оправлял куртку, мычал что-то и прятал глаза от строгого взгляда старой учительницы.

– (72)Стойте как следует, – сказала Ксения Андреевна, – что вы ёрзаете? (73)Теперь потрудитесь отвечать на мои вопросы.

(74)И долговязый фашист, оробев, вытянулся перед учительницей.

(По Л.А. Кассилю*)

* Лев Абрамович Кассиль (1905‒1970) ‒ советский писатель и сценарист.