(1)Многие русские слова сами по себе излучают поэзию, подобно тому как драгоценные камни излучают таинственный блеск.

(2)Сравнительно легко объяснить происхождение «поэтического излучения» многих наших слов. (3)Очевидно, слово кажется нам поэтическим в том случае, когда оно передаёт понятие, наполненное для нас поэтическим содержанием. (4)Большинство таких поэтических слов связано с нашей природой.

(5)Русский язык открывается до конца в своих поистине волшебных свойствах и богатстве лишь тому, кто кровно любит и знает «до косточки» свой народ и чувствует сокровенную прелесть нашей земли.

(6)Для всего, что существует в природе: воды, воздуха, неба, облаков, солнца, дождей, лесов, болот, рек и озёр, лугов и полей, цветов и трав, – в русском языке есть великое множество хороших слов и названий.

(7)Чтобы убедиться в этом, чтобы изучить ёмкий и меткий словарь, у нас есть, помимо книг таких знатоков природы и народного языка, как Кайгородов, Пришвин, Горький, Алексей Толстой, Аксаков, Лесков, Бунин и многие другие писатели, главный и неиссякаемый источник языка – язык самого народа, язык паромщиков, пастухов, пасечников, охотников, рыбаков, старых рабочих, лесных объездчиков, бакенщиков, кустарей, сельских живописцев, ремесленников и всех тех бывалых людей, у которых что ни слово, то золото.

(8)Особенно ясными для меня стали эти мысли после встречи с одним лесником. (9)Шли мы с этим лесником по мелколесью. (10)В незапамятные времена здесь было большое болото, потом оно высохло, заросло, и сейчас о нём напоминали только глубокий, вековой мох, небольшие окна-колодцы в этом мху да обилие багульника.

(11)Кое-где во мху, как я уже упоминал, попадались маленькие круглые окна-колодцы. (12)Вода в них казалась неподвижной. (13)Но если приглядеться, то можно было увидеть, как из глубины оконца всё время подымается тихая струя и в ней вертятся сухие листики брусники и жёлтые сосновые иглы.

(14)Мы остановились у одного такого оконца и напились воды.

– (15)Родник! – сказал лесник, глядя, как из оконца всплыл и тотчас пошёл на дно неистово барахтавшийся жук. – (16)Должно, Волга тоже начинается из такого оконца?

– (17)Да, должно быть, – согласился я.

– (18)Я большой любитель разбирать слова, – неожиданно сказал лесник и смущённо усмехнулся. – (19)И вот, скажи на милость! (20)Бывает же так, что пристанет к тебе одно слово и не даёт покоя.

(21)Лесник помолчал, поправил на плече охотничье ружьё.

– (22)Вы, говорят, вроде книги пишете?

– (23)Да, пишу.

– (24)Значит, соображение слов у вас должно быть обдуманное. (25)А я вот как ни прикидываю, а редко какому слову найду объяснение. (26)Идёшь по лесу, перебираешь в голове слово за словом, и так их прикинешь и этак: откуда они взялись? (27)Да ничего не получается. (28)Познаний у меня нет. (29)Не обучен. (30)А бывает, найдёшь слову объяснение и радуешься. (31)Чему радоваться? (32)Мне ребят не учить. (33)Я лесной человек, простой обходчик.

– (34)А какое слово к вам привязалось сейчас? – спросил я.

– (35)Да вот этот самый родник. (36)Я это слово давно приметил. (37)Всё его обхаживаю. (38)Надо думать, получилось оно оттого, что тут вода зарождается. (39)Родник родит реку, а река льётся – течёт через всю нашу матушку землю, через всю Родину, кормит народ. (40)Вы глядите, как это складно выходит, – родник, Родина, народ. (41)И все эти слова как бы родня между собой. (42)Как бы родня! – повторил он и засмеялся.

(43)Простые эти слова открыли мне глубочайшие корни нашего языка. (44)Весь многовековый опыт народа, вся поэтическая сторона его характера заключались в этих словах.

(По К.Г. Паустовскому*)

* Константин Георгиевич Паустовский (1892–1968) – известный русский советский писатель, классик отечественной литературы.

(1)Сверкающий дуговыми фонарями, Брестский вокзал был в то время главным военным вокзалом Москвы. (2)С него отправлялись эшелоны на фронт. (3)По ночам к полутёмным перронам крадучись подходили длинные, пахнущие йодоформом санитарные поезда, и начиналась выгрузка раненых.

(4)Каждую ночь, часам к двум, когда жизнь в городе замирала, мы, трамвайщики, подавали к Брестскому вокзалу белые санитарные вагоны. (5)Ждать приходилось долго. (6)Каждый раз к нам подходили женщины
в тёплых платках и робко спрашивали, скоро ли будут грузить раненых.

– (7)Ждите! – отвечали мы.

(8)Женщины, вздохнув, отходили на тротуар. (9)Они приходили к вокзалу на всякий случай: может быть, среди раненых найдётся муж, брат, сын или однополчанин родного человека и расскажет о его судьбе.

(10)Когда в вокзальных дверях появлялись санитары с носилками, женщины бросались к ним, исступлённо всматривались в почернелые лица раненых и совали им в руки связки баранок, яблоки, пачки дешёвых рассыпных папирос. (11)Иные из женщин плакали от жалости. (12)Раненые, сдерживая стоны, успокаивали женщин доходчивыми словами. (13)Эти слова простой русский человек носит в себе про чёрный день и поверяет только такому же простому своему человеку.

(14)Раненых вносили в вагоны, и начинался томительный рейс через ночную Москву. (15)Вожатые вели вагоны медленно и осторожно. (16)Чаще всего мы возили раненых в главный военный госпиталь в Лефортово. (17)Там мы помогали санитарам переносить тяжелораненых в палаты и бараки. (18)Иногда мы возили раненых австрийцев. (19)В то время Австрию насмешливо называли «лоскутной империей», а австрийскую армию – «цыганским базаром». (20)Разноплеменная эта армия производила на первый взгляд впечатление скопища чернявых и невероятно худых людей.

(21)Мы расспрашивали пленных и удивлялись: кого только не было
в этой армии! (22)Там были чехи, немцы, итальянцы, тирольцы, поляки, босняки, сербы, хорваты, черногорцы, венгры, цыгане, герцеговинцы, гуцулы и словаки... (23)О существовании некоторых из этих народов я и не подозревал, хотя окончил гимназию с пятёркой по географии.

(24)Однажды вместе с нашими ранеными ко мне в вагон внесли длинного, как жердь, австрийца в серых обмотках. (25)Он был ранен в горло и лежал, хрипя и поводя жёлтыми глазами. (26)Когда я проходил мимо, он пошевелил смуглой рукой. (27)Я думал, что он просит пить, нагнулся к его небритому, обтянутому пересохшей кожей лицу и услышал клекочущий шёпот:

– Есмь славянин! (28)Полонённый у велика-велика битва... брат мой.

(29)Он закрыл глаза. (30)Очевидно, он вкладывал в эти слова очень важный для него и непонятный мне смысл. (31)Очевидно, он долго ждал случая, чтобы сказать эти слова. (32)Потом я долго раздумывал над тем, что хотел сказать этот умирающий человек с запёкшимся от крови бинтом на горле. (33)Почему он не пожаловался, не попросил пить, не вытащил из-за пазухи за стальную цепочку полковой значок с адресом родных? (34)Очевидно, он хотел сказать: не его вина, что он поднял оружие против братьев. (35)Эта мысль соединилась в горячечном его сознании с памятью
о кровавом сражении, куда он попал прямо из своей деревни, где растут вековые ореховые деревья и по праздникам пляшет на базаре под шарманку ручной медведь.

(36)Я вытащил у австрийца из-под расстёгнутого ворота куртки полковой значок. (37)На нём было выгравировано: «Иованн Петрич, 38719, Весёлый Дубняк (Босния)».

(38)Дома я написал открытку о смерти Иованна Петрича и послал
в Боснию, в селение Весёлый Дубняк на имя семьи Петричей. (39)Когда я писал эту открытку, я видел в своём воображении белый низкий дом – такой низкий, что окна его были на локоть от земли. (40)Я видел заросли пожухлых лопухов под окнами и ястреба, висевшего над домом в жарком небе. «(41)Полонённый у велика-велика битва... брат мой», – вспоминал я тяжёлый шёпот. (42)Кто виноват, что «швабы» в зелёных тесных мундирах оторвали его, Иованна, от родных садов? (43)Он был покорный и добрый, Иованн, – это было видно по его серым круглым глазам, глазам мальчика на лице пожилого мужчины.

(По К.Г. Паустовскому*)

* Константин Георгиевич Паустовский – известный русский советский писатель, классик отечественной литературы.

(1)Мы – остатки воевавших за Доном частей, докатившихся до Сталинграда, – пробыли месяц в запасном полку за Волгой. (2)Кого-то вновь бросили в бой, а нас отвели в запас, казалось бы, это отдых от окопов. (3)Отдых… два свинцово-тяжёлых сухаря на день, мутная водица вместо похлёбки, ватные ноги и головокружение от голода. (4)Отправку на фронт встретили с радостью. (5)Очередной хутор на нашем пути. (6)Мы все отошли на обочину дороги, а наш лейтенант в сопровождении старшины отправился выяснять обстановку.

(7)Через полчаса старшина вернулся.

– (8)Ребята! – объявил он вдохновенно. – (9)Удалось вышибить по двести пятьдесят граммов хлеба и по пятнадцать граммов сахара! (10)Кто со мной получать хлеб? (11)Давай ты! – (12)Я лежал рядом, и старшина ткнул в меня пальцем.

(13)В ту самую секунду у меня вспыхнула мыслишка… трусливая, гаденькая и унылая. (14)Тащился я с плащ-палаткой за старшиной, а мыслишка жила и заполняла меня отравой. (15)Я расстилал плащ-палатку на затоптанном крыльце, и у меня дрожали руки. (16)Старшина на секунду отвернулся, и я сунул полбуханки под крыльцо, завернул хлеб в плащ-палатку, взвалил её себе на плечо.

(17)Только идиот может рассчитывать, что старшина не заметит исчезновения перерубленной пополам буханки. (18)Я вор, и сейчас, через несколько минут, это станет известно. (19)Тем, кто, как и я, пятеро суток ничего не ел. (20)Как и я!

(21)В жизни мне случалось делать нехорошее: врал учителям, чтоб не поставили двойку, не раз давал слово не драться и не сдерживал слова, однажды на рыбалке я снял с чужого крюка толстого голавля. (22)Но всякий раз я находил для себя оправдание: не выучил задание – надо было дочитать книгу; подрался снова, так тот сам полез первый. (23)Теперь я и не искал оправданий. (24)Ох, если б можно вернуться, достать спрятанный хлеб, положить его обратно в плащ-палатку!

(25)С обочины дороги навстречу нам с усилием стали подыматься солдаты. (26)Хмурые, тёмные лица, согнутые спины, опущенные плечи. (27)Старшина распахнул плащ-палатку, и хлеб был встречен почтительным молчанием. (28)В этой-то почтительной тишине и раздался вопрос.

– (29)А где?.. (30)Тут полбуханка была!

(31)Произошло лёгкое движение, тёмные лица повернулись ко мне, со всех сторон – глаза, глаза, жуткая насторожённость в них.

– (32)Эй ты! (33)Где?! (34)Тебя спрашиваю!

(35)Я молчал. (36)А пыльные люди с тёмными лицами обступали меня.

(37)Пожилой солдат, выбеленно голубые глаза, изрытые морщинами щёки, сивый от щетины подбородок, голос без злобы:

– (38)Лучше, парень, будет, коли признаешься.

(39)В голосе пожилого солдата – крупица странного, почти неправдоподобного сочувствия. (40)А оно нестерпимее, чем ругань и изумление.

– (41)Да что с ним разговаривать!

(42)Один из парней вскинул руку. (43)И я невольно дёрнулся. (44)А парень просто поправил на голове пилотку.

– (45)Не бойся! – с презрением проговорил он. – (46)Бить тебя… (47)Руки пачкать.

(48)И неожиданно я увидел, что окружавшие меня люди поразительно красивы – тёмные, измученные походом, голодные, но лица какие-то гранёные, чётко лепные. (49)Среди красивых людей – я уродлив.

(50)Ничего не бывает страшнее, чем чувствовать невозможность оправдать себя перед самим собой. (51)Мне повезло, в роте связи гвардейского полка, куда я попал, не оказалось никого, кто видел бы мой позор. (52)Мелкими поступками раз за разом я завоёвывал себе самоуважение – лез первым на обрыв линии под шквальным обстрелом, старался взвалить на себя катушку с кабелем потяжелей; если удавалось получить у повара лишний котелок супа, не считал это своей добычей, всегда с кем-то делил его. (53)И никто не замечал моих альтруистических «подвигов», считали – нормально. (54)А это-то мне и было нужно, я не претендовал на исключительность, не смел и мечтать стать лучше других.

(55)Больше в жизни я не воровал. (56)Как-то не приходилось.

(По В.Ф. Тендрякову*)

* Владимир Фёдорович Тендряков – русский советский писатель, автор произведений о духовно-нравственных проблемах.

(1)Коля простоял у двери с дощечкой «Детская музыкальная школа» несколько минут. (2)Интересно всё-таки, почему Лёнин учитель позвал его!

(3)Учитель, объявляющий, кто сейчас будет играть, назвал Лёнину фамилию, и Коля встрепенулся. (4)Ему вдруг стало очень страшно за друга: что, если тот опозорится, забудет? (5)Может, не выучил?

(6)И тут впервые Коля подумал с сожалением: не надо было вчера звать Лёню гулять.

(7)А Лёня уже вышел к роялю и через головы всех посмотрел в конец зала, на Колю…

(8)Коля никогда не думал, что у его друга такие ловкие руки. (9)И как здорово он играет! (10)Дома Коля никогда не слушал его. (11)Если он заставал Лёню играющим, то обычно говорил что-нибудь ядовитое, вроде: «Эх ты, пиликалка!» – и Лёня сейчас же бросал скрипку и уходил с ним по их настоящим, важным мальчишеским делам. (12)А сейчас эти дела уже не кажутся Коле единственно важными на свете. (13)Сейчас он с удивлением
и тревогой слушает друга и следит за его ловкими руками…

(14)Но вот Лёня сыграл что-то решительное и громкое и остановился. (15)Закончил? (16)Нет, пианистка заиграла одна, а Лёня стоит, опустив скрипку. (17)Он смотрит в конец зала, но Коля понимает, что сейчас Лёня не видит его. (18)Лёнино лицо строже и спокойнее, чем всегда. (19)Глаза блестят, губы плотно сжаты. (20)Но вот он снова поднял смычок.

(21)Ух, как хорошо он заиграл! (22)Даже мурашки забегали по Колиному телу. (23)И вдруг… что же это, неужели сбился?

(24)Да, Лёня вдруг как-то сбился, оглянулся на пианистку…

– (25)Начни с аккорда, – негромко и спокойно сказал чей-то мужской голос.

(26)«Учитель, наверное», – мелькает у Коли в голове. (27)Он крепко сжал руки, даже зубы стиснул. (28)Как хотелось бы ему сейчас помочь другу выпутаться из беды!

(29)Кажется, всё обошлось. (30)Лёня заиграл снова, пальцы его снова бегают по струнам, только лицо у него уже не такое спокойное.

(31)Но вот он закончил играть, положил скрипку на рояль и сел на своё место, опустив голову.

(32)После концерта к мальчикам неожиданно подошёл высокий загорелый человек, держащийся очень прямо, по-военному, и протянул Коле руку:

– Коля Гриненко?

– (33)Да, – удивлённо ответил Коля, пожимая протянутую ему руку.

(34)Коля увидел, что друг его смутился, но он уже и сам догадался: Лёнин учитель.

– (35)Понравился концерт? – спросил Лёнин учитель.

– (36)Да… – ответил Коля неуверенно.

– (37)А Лёня как играл?

– (38)Хорошо играл! – решительно ответил Коля.

(39)Он подумал: надо защитить Лёню. (40)Может быть, для учителей имеет значение, когда другим нравится?

– (41)Да, неплохо играл, – сказал Лёнин учитель, – но и не совсем хорошо. (42)Работал мало!

(43)Учитель серьёзно посмотрел сначала на Лёню, потом на Колю
и вдруг улыбнулся им по-мальчишески, кивнул и отошёл.

(44)Мальчики спустились в раздевалку.

– (45)А учитель у тебя хороший, – вдруг неожиданно для себя сказал Коля.

– (46)Ещё бы! – гордо отозвался Лёня. – (47)Фронтовик!..

(48)Мальчики вышли на улицу. (49)Какой дождь! (50)Льёт прямо как из ведра!

– (51)Подождём здесь, – сказал Лёня и стал под навес.

– (52)Стой-ка, – сказал Коля; он распахнул пальтишко и сунул под него скрипку.

– (53)Да, она дождя не любит, – сказал Лёня.

(54)Он почему-то совсем не удивился поступку друга.

(По Э.М. Эмден*)

* Эсфирь Михайловна Эмден (1905–1961) – советская детская писательница, литературный редактор.

(1)Я смотрю на папу поражённая – я не понимаю: что он, шутит?

– (2)Укротительница зверей не герой?

– (3)Нет, Саша, не герой.

– (4)Ой, папа, что ты говоришь! (5)Ты вошёл бы в клетку со львами
и с тиграми?

– (6)Нет. (7)Не вошёл бы.

(8)Я торжествую:

– Вот видишь! (9)А говоришь: она не герой! (10)А сам не вошёл бы! (11)Значит, боишься?

– (12)Конечно, боюсь. (13)Разве я тебе сказал, что я такой же смелый человек, как эта укротительница? (14)Таких бесстрашных людей, может быть, только одного на тысячи и найдёшь. (15)Но ведь кому нужна эта смелость? (16)Зачем укротительница три раза в день входит в клетку
с хищниками? (17)Если бы она, рискуя жизнью, спасла этим кого-нибудь: безоружного человека, ребёнка, ну хоть корову – это было бы геройство! (18)А так – бросать своё мужество на ветер, на потеху ротозеев… (19)Ну подумай сама: в чём тут геройство?

– (20)Знаете что, друзья мои? – вдруг сказал папа. – (21)Если уж зашёл у нас этот разговор, то давайте поговорим о геройстве. (22)Пусть каждый из нас расскажет о каком-нибудь герое, которого он сам знал. (23)Кто первый? (24)Ты, Леночка?

(25)В пылу разговора я и не заметила, как в комнату вошла мама
и слушала всё, что мы говорили. (26)Она берёт со своего столика небольшую фотографию в рамочке и подаёт её мне.

– (27)Знаешь, кто это? – спрашивает мама.

– (28)Конечно! (29)Это мой дедушка.

– (30)Да. (31)И мой отец. (32)Он был военный врач. (33)И в приказе военного командования было сказано: «Наградить Семёна Михайловича Яблонкина за самоотверженную подачу помощи раненым под сильным огнём неприятеля». (34)И так четыре раза – после четырёх сражений – награждали моего папу, твоего дедушку!

– (35)«Под сильным огнём неприятеля»? – переспрашиваю я. – (36)Это что значит?

– (37)А то, – поясняет папа, – неприятель палил из пушек, раненые падали, а дедушка твой не сидел поодаль в безопасности, не ждал, пока их принесут к нему. (38)Он был хирург и знал, что важно оказать раненому помощь как можно скорее. (39)Он лез в самый огонь, выносил раненых из боя, перевязывал их тут же, на месте… (40)Смелый был человек дедушка твой Семён Михайлович и герой: сотни жизней спас! (41)Не о себе думал –
о людях…

– (42)Папа, а ты когда-нибудь видел героя?

– (43)А как же! (44)Вот три дня назад к нам в госпиталь обожжённого человека привезли. (45)Пожарного. (46)Трёх человек из горящего дома вынес. (47)И тогда вдруг оказалось, что в запертой квартире осталось двое ребят. (48)Дом уже весь пламенем охватило, вот-вот рухнет! (49)Пожарный снова полез в дом, нашёл детей. (50)Выбраться с ними было трудно: внутренняя лестница уже обвалилась – пожарный выбросил детей из окна,
а внизу люди их на тюфяк подхватили. (51)А вслед за детьми
и пожарный выпрыгнул. (52)Очень тяжёлые ожоги у него…

– (53)Что ж? – обращается папа ко мне. – (54)Вот тебе герой, которого я видел три дня тому назад. (55)Не герой, нет?

– (56)Герой… – соглашаюсь я тихонько. – (57)Герой, да…

(По А.Я. Бруштейн*)

* Александра Яковлевна Бруштейн (1884–1968) – советский писатель, драматург, общественный деятель.

(1)Софья Ивановна была одной из тех редких немолодых женщин, рождённых для семейной жизни, которым судьба отказала в этом счастии и которые вследствие этого отказа весь тот запас любви, который так долго хранился, рос и креп в их сердце для детей и мужа, решаются вдруг изливать на некоторых избранных. (2)И запас этот у старых девушек такого рода бывает так неистощим, что, несмотря на то что избранных много, ещё остаётся много любви, которую они изливают на всех окружающих, на всех добрых и злых людей, которые только сталкиваются с ними в жизни.

(3)Есть три рода любви: любовь красивая, любовь самоотверженная
и любовь деятельная.

(4)Я говорю про любовь к человеку, которая, смотря по большей или меньшей силе души, сосредоточивается на одном, на некоторых или изливается на многих. (5)Про любовь к матери, к отцу, к брату, к детям,
к товарищу, к подруге, к соотечественнику, про любовь к человеку.

(6)Любовь красивая заключается в любви к красоте самого чувства
и его выражения. (7)Люди, которые любят красивой любовью, очень мало заботятся о взаимности как об обстоятельстве, не имеющем никакого влияния на красоту и приятность чувства. (8)Они часто переменяют предметы своей любви, так как их главная цель состоит только в том, чтоб приятное чувство любви было постоянно возбуждаемо. (9)Для того чтобы поддержать в себе это приятное чувство, они постоянно в самых изящных выражениях говорят о своей любви как самому предмету, так и всем тем, кому даже и нет до этой любви никакого дела.

(10)Для людей, которые так любят, любимый предмет любезен настолько, насколько он возбуждает то приятное чувство, сознанием и выражением которого они наслаждаются.

(11)Второго рода любовь – любовь самоотверженная, она заключается в любви к процессу жертвования собой для любимого предмета, при этом не обращается внимание на то, хуже или лучше от этих жертв любимому предмету. (12)Люди, любящие так, никогда не верят взаимности. (13)Им всё равно, хорошо ли вы ели, хорошо ли спали, весело ли вам, здоровы ли вы, и они ничего не сделают, чтоб доставить вам эти удобства, ежели они в их власти. (14)Но стать под пулю, броситься в воду, в огонь, зачахнуть от любви – на это они всегда готовы, ежели только встретится случай.

(15)Кроме того, люди, склонные к любви самоотверженной, бывают всегда горды своею любовью, взыскательны, ревнивы, недоверчивы и, странно сказать, желают своим предметам опасностей, чтоб избавлять от них, несчастий, чтоб утешать, и даже пороков, чтоб исправлять от них.

(16)Третий род – любовь деятельная, она заключается в стремлении удовлетворять все нужды, все желания, прихоти, даже пороки любимого существа. (17)Люди, которые любят так, любят на всю жизнь. (18)Любовь их редко выражается словами, и если выражается, то не только не самодовольно, красиво, но и стыдливо, неловко, потому что они всегда боятся, что любят недостаточно. (19)Люди эти любят даже пороки любимого существа, потому что пороки эти дают им возможность удовлетворять ещё новые желания. (20)Они ищут взаимности, охотно даже обманывая себя, верят в неё и счастливы, если имеют её; но любят всё так же и не только желают счастия для любимого предмета, но всеми моральными и материальными, большими и мелкими средствами, которые находятся в их власти, постоянно стараются доставить его…

(21)И вот эта-то деятельная любовь к своему племяннику, племяннице, к сестре светилась в глазах, в каждом слове и движении Софьи Ивановны.

(22)Только годы спустя я оценил вполне Софью Ивановну, но и тогда мне пришёл в голову вопрос: почему Дмитрий, старавшийся понимать любовь совершенно иначе, чем обыкновенно молодые люди, и имевший всегда перед глазами милую, любящую Софью Ивановну, вдруг страстно полюбил непонятную Любовь Сергеевну и только допускал, что в его тётке есть тоже хорошие качества.

(По Л.Н. Толстому*)

* Лев Николаевич Толстой – один из величайших русских писателей
и мыслителей.